Неточные совпадения
Еще
в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая всё погибшим, когда получил единицу за физику и остался на втором
курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне дело сестры. И
что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня. То же
будет и с этим горем. Пройдет время, и я
буду к этому равнодушен».
Только
что он
был удостоен перевода
в этот высший
курс как один из самых лучших, — вдруг несчастие: необыкновенный наставник, которого одно одобрительное слово уже бросало его
в сладкий трепет, скоропостижно умер.
— Нет, я вас не отпущу.
В два часа, не более, вы
будете удовлетворены во всем. Дело ваше я поручу теперь особенному человеку, который только
что окончил университетский
курс. Посидите у меня
в библиотеке. Тут все,
что для вас нужно: книги, бумага, перья, карандаши — все. Пользуйтесь, пользуйтесь всем — вы господин.
— То
есть не то чтобы… видишь,
в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал,
что ты по юридическому и кончить
курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то
есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал
в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
В пять минут Клим узнал,
что Марина училась целый год на акушерских
курсах, а теперь учится
петь,
что ее отец, ботаник,
был командирован на Канарские острова и там помер и
что есть очень смешная оперетка «Тайны Канарских островов», но, к сожалению, ее не ставят.
В конце концов Сомова оставила
в нем неприятное впечатление. И неприятно
было,
что она, свидетель детских его дней,
будет жить у Варвары,
будет, наверное, посещать его. Но он скоро убедился,
что Сомова не мешает ему, она усердно готовилась на
курсы Герье, шариком каталась по Москве, а при встречах с ним восхищенно тараторила...
— Во сне сколько ни
ешь — сыт не
будешь, а ты — во сне онучи жуешь. Какие мы хозяева на земле? Мой сын, студент второго
курса,
в хозяйстве понимает больше нас. Теперь, брат, живут по жидовской науке политической экономии, ее даже девчонки учат. Продавай все и — едем! Там деньги сделать можно, а здесь — жиды, Варавки, черт знает
что… Продавай…
— Вот видите: мне хочется пройти с Марфенькой практически историю литературы и искусства. Не пугайтесь, — поспешил он прибавить, заметив,
что у ней на лице показался какой-то туман, —
курс весь
будет состоять
в чтении и разговорах… Мы
будем читать все, старое и новое, свое и чужое, — передавать друг другу впечатления, спорить… Это займет меня, может
быть, и вас. Вы любите искусство?
Прибавлю, однако,
что я кончил гимназический
курс в последнем году плохо, тогда как до седьмого класса всегда
был из первых, а случилось это вследствие той же идеи, вследствие вывода, может
быть ложного, который я из нее вывел.
Хотя пролив, через который следовало идти, имеет
в ширину до 19 миль, но
в темноте поневоле
в голову приходят разные сомнения, например,
что могла
быть погрешность
в карте или течением отнесло от
курса, тогда можно наткнуться…
Товарищ прокурора
был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье окончить
курс в гимназии с золотой медалью и
в университете получить награду за свое сочинение о сервитутах по римскому праву, и потому
был в высшей степени самоуверен, доволен собой (
чему еще способствовал его успех у дам), и вследствие этого
был глуп чрезвычайно.
Сын же Владимира Васильевича — добродушный, обросший бородой
в 15 лет и с тех пор начавший
пить и развратничать,
что он продолжал делать до двадцатилетнего возраста, —
был изгнан из дома за то,
что он нигде не кончил
курса и, вращаясь
в дурном обществе и делая долги, компрометировал отца.
Служение это он не представлял себе иначе, как
в форме государственной службы, и потому, как только кончил
курс, он систематически рассмотрел все деятельности, которым он мог посвятить свои силы, и решил
что он
будет полезнее всего во втором отделении Собственной Канцелярии, заведующей составлением законов, и поступил туда.
—
Что ж такое? — счел нужным оборониться Коля, хотя ему очень приятна
была и похвала. — Латынь я зубрю, потому
что надо, потому
что я обещался матери кончить
курс, а по-моему, за
что взялся, то уж делать хорошо, но
в душе глубоко презираю классицизм и всю эту подлость… Не соглашаетесь, Карамазов?
Вышел из 2–го
курса, поехал
в поместье, распорядился, победив сопротивление опекуна, заслужив анафему от братьев и достигнув того,
что мужья запретили его сестрам произносить его имя; потом скитался по России разными манерами: и сухим путем, и водою, и тем и другою по обыкновенному и по необыкновенному, — например, и пешком, и на расшивах, и на косных лодках, имел много приключений, которые все сам устраивал себе; между прочим, отвез двух человек
в казанский, пятерых —
в московский университет, — это
были его стипендиаты, а
в Петербург, где сам хотел жить, не привез никого, и потому никто из нас не знал,
что у него не 400, а 3 000 р. дохода.
Саша ее репетитор по занятиям медициною, но еще больше нужна его помощь по приготовлению из тех предметов гимназического
курса для экзамена, заниматься которыми ей одной
было бы уж слишком скучно; особенно ужасная вещь — это математика: едва ли не еще скучнее латинский язык; но нельзя, надобно поскучать над ними, впрочем, не очень же много: для экзамена, заменяющего гимназический аттестат,
в медицинской академии требуется очень, очень немного: например, я не поручусь,
что Вера Павловна когда-нибудь достигнет такого совершенства
в латинском языке, чтобы перевести хотя две строки из Корнелия Непота, но она уже умеет разбирать латинские фразы, попадающиеся
в медицинских книгах, потому
что это знание, надобное ей, да и очень не мудреное.
— Дмитрий, ты стал плохим товарищем мне
в работе. Пропадаешь каждый день на целое утро, и на половину дней пропадаешь по вечерам. Нахватался уроков,
что ли? Так время ли теперь набирать их? Я хочу бросить и те, которые у меня
есть. У меня
есть рублей 40 — достанет на три месяца до окончания
курса. А у тебя
было больше денег
в запасе, кажется, рублей до сотни?
Они должны
были в том году кончить
курс и объявили,
что будут держать (или, как говорится
в Академии: сдавать) экзамен прямо на степень доктора медицины; теперь они оба работали для докторских диссертаций и уничтожали громадное количество лягушек; оба они выбрали своею специальностью нервную систему и, собственно говоря, работали вместе; но для диссертационной формы работа
была разделена: один вписывал
в материалы для своей диссертации факты, замечаемые обоими по одному вопросу, другой по другому.
Пока еще не разразилась над нами гроза, мой
курс пришел к концу. Обыкновенные хлопоты, неспаные ночи для бесполезных мнемонических пыток, поверхностное учение на скорую руку и мысль об экзамене, побеждающая научный интерес, все это — как всегда. Я писал астрономическую диссертацию на золотую медаль и получил серебряную. Я уверен,
что я теперь не
в состоянии
был бы понять того,
что тогда писал и
что стоило вес серебра.
И заметьте,
что это отрешение от мира сего вовсе не ограничивалось университетским
курсом и двумя-тремя годами юности. Лучшие люди круга Станкевича умерли; другие остались, какими
были, до нынешнего дня. Бойцом и нищим пал, изнуренный трудом и страданиями, Белинский. Проповедуя науку и гуманность, умер, идучи на свою кафедру, Грановский. Боткин не сделался
в самом деле купцом… Никто из них не отличился по службе.
Не вынес больше отец, с него
было довольно, он умер. Остались дети одни с матерью, кой-как перебиваясь с дня на день.
Чем больше
было нужд, тем больше работали сыновья; трое блестящим образом окончили
курс в университете и вышли кандидатами. Старшие уехали
в Петербург, оба отличные математики, они, сверх службы (один во флоте, другой
в инженерах), давали уроки и, отказывая себе во всем, посылали
в семью вырученные деньги.
Германская философия
была привита Московскому университету М. Г. Павловым. Кафедра философии
была закрыта с 1826 года. Павлов преподавал введение к философии вместо физики и сельского хозяйства. Физике
было мудрено научиться на его лекциях, сельскому хозяйству — невозможно, но его
курсы были чрезвычайно полезны. Павлов стоял
в дверях физико-математического отделения и останавливал студента вопросом: «Ты хочешь знать природу? Но
что такое природа?
Что такое знать?»
Для служащих
были особые
курсы после обеда, чрезвычайно ограниченные и дававшие право на так называемые «комитетские экзамены». Все лентяи с деньгами, баричи, ничему не учившиеся, все,
что не хотело служить
в военной службе и торопилось получить чин асессора, держало комитетские экзамены; это
было нечто вроде золотых приисков, уступленных старым профессорам, дававшим privatissime [самым частным образом (лат.).] по двадцати рублей за урок.
Я с ранних лет должен
был бороться с воззрением всего, окружавшего меня, я делал оппозицию
в детской, потому
что старшие наши, наши деды
были не Фоллены, а помещики и сенаторы. Выходя из нее, я с той же запальчивостью бросился
в другой бой и, только
что кончил университетский
курс,
был уже
в тюрьме, потом
в ссылке. Наука на этом переломилась, тут представилось иное изучение — изучение мира несчастного, с одной стороны, грязного — с другой.
Еще когда он посещал университет, умерла у него старуха бабушка, оставив любимцу внуку
в наших местах небольшое, но устроенное имение, душ около двухсот. Там он, окончивши
курс, и приютился, отказавшись
в пользу сестер от своей части
в имении отца и матери. Приехавши, сделал соседям визиты, заявляя,
что ни
в казне, ни по выборам служить не намерен, соперником ни для кого не явится, а
будет жить
в своем Веригине вольным казаком.
Отец Василий
был доволен своим приходом: он получал с него до пятисот рублей
в год и, кроме того, обработывал свою часть церковной земли. На эти средства
в то время можно
было прожить хорошо, тем больше,
что у него
было всего двое детей-сыновей, из которых старший уже кончал
курс в семинарии. Но
были в уезде и лучшие приходы, и он не без зависти указывал мне на них.
К концу гимназического
курса в моей душе начало складываться из всего этого брожения некоторое, правда, довольно туманное представление о том,
чем мне
быть за гранью гимназии и нашего города.
Оказалось,
что это три сына Рыхлинских, студенты Киевского университета, приезжали прощаться и просить благословения перед отправлением
в банду. Один
был на последнем
курсе медицинского факультета, другой, кажется, на третьем. Самый младший — Стасик, лет восемнадцати, только
в прошлом году окончил гимназию. Это
был общий любимец, румяный, веселый мальчик с блестящими черными глазами.
Кажется, я
был в пятом классе, когда у нас появилось сразу несколько новых молодых учителей, проходивших
курс гимназии
в попечительство Пирогова и только
что вышедших из университета.
— Изложение дела. Я его племянник, это он не солгал, хоть и всё лжет. Я
курса не кончил, но кончить хочу и на своем настою, потому
что у меня
есть характер. А покамест, чтобы существовать, место одно беру
в двадцать пять рублей на железной дороге. Сознаюсь, кроме того,
что он мне раза два-три уже помог. У меня
было двадцать рублей, и я их проиграл. Ну, верите ли, князь, я
был так подл, так низок,
что я их проиграл!
Я сказал этим бедным людям, чтоб они постарались не иметь никаких на меня надежд,
что я сам бедный гимназист (я нарочно преувеличил унижение; я давно кончил
курс и не гимназист), и
что имени моего нечего им знать, но
что я пойду сейчас же на Васильевский остров к моему товарищу Бахмутову, и так как я знаю наверно,
что его дядя, действительный статский советник, холостяк и не имеющий детей, решительно благоговеет пред своим племянником и любит его до страсти, видя
в нем последнюю отрасль своей фамилии, то, «может
быть, мой товарищ и сможет сделать что-нибудь для вас и для меня, конечно, у своего дяди…»
Про черный день у Петра Елисеича
было накоплено тысяч двенадцать, но они давали ему очень немного. Он не умел купить выгодных бумаг, а чтобы продать свои бумаги и купить новые — пришлось бы потерять очень много на комиссионных расходах и на разнице
курса. Предложение Груздева пришлось ему по душе. Он доверялся ему вполне. Если
что его и смущало, так это груздевские кабаки. Но ведь можно уговориться, чтобы он его деньги пустил
в оборот по другим операциям, как та же хлебная торговля.
Человек — странное существо; мне бы хотелось еще от вас получить, или, лучше сказать, получать, письма, — это первое совершенно меня опять взволновало. Скажите что-нибудь о наших чугунниках, [Чугунники — лицеисты 1-го
курса, которым Энгельгардт роздал
в 1817 г. чугунные кольца
в знак прочности их союза.] об иных я кой-что знаю из газет и по письмам сестер, но этого для меня как-то мало. Вообразите,
что от Мясоедова получил год тому назад письмо, — признаюсь, никогда не ожидал, но тем не менее
был очень рад.
В продолжение всей речи ни разу не
было упомянуто о государе: это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру,
что он тотчас прислал Куницыну владимирский крест — награда, лестная для молодого человека, только
что возвратившегося, перед открытием Лицея, из-за границы, куда он
был послан по окончании
курса в Педагогическом институте, и назначенного
в Лицей на политическую кафедру.
Девицы с некоторой гордостью рассказывали гостям о тапере,
что он
был в консерватории и шел все время первым учеником, но так как он еврей и к тому же заболел глазами, то ему не удалось окончить
курса.
— Я никак этого прежде и не мог сказать, никак! — возразил Павел, пожимая плечами. — Потому
что не знал, как я кончу
курс и
буду ли иметь право поступить
в университет.
Одно только обстоятельство заставляло генерала задуматься:
в то время уже сильно начали ходить слухи об освобождении крестьян. Но Петенька, который, посещая
в Петербурге танцклассы,
был, как говорится, au courant de toutes les choses, [
в курсе всех дел (франц.)] удостоверил его,
что никакого освобождения не
будет, а
будет «только так».
То,
в чем он видит развращение нравов,
есть собственно бестолочь, происшедшая вследствие смешения понятий, уже известных, отвержденных, с понятиями искомыми, еще не имеющими на рынке определенного
курса.
— Прекрасно-с. Сядемте и будемте обсуждать предмет ваших желаний со всех сторон. Но прежде всего прошу вас: будемте обсуждать именно тот вопрос, по поводу которого вы удостоили меня посещением. Остережемся от набегов
в область других вопросов, ибо наше время — не время широких задач.
Будем скромны, mesdames! He станем расплываться! Итак, вы говорите,
что вам угодно посещать университетские
курсы?
— И прекрасно,
что ты не препятствуешь; мы примем это к сведению. Но вопрос не
в этом одном. Ему необходимо существовать
в течение пяти лет академического
курса, и ежели он, ради насущного труда, должен
будет уделять добрую часть времени постороннему труду, то это несомненно повредит его учебным занятиям… ты понимаешь меня?
–…И все нумера обязаны пройти установленный
курс искусства и наук… — моим голосом сказала I. Потом отдернула штору — подняла глаза: сквозь темные окна пылал камин. —
В Медицинском Бюро у меня
есть один врач — он записан на меня. И если я попрошу — он выдаст вам удостоверение,
что вы
были больны. Ну?
В тот же день, за обедом, один из жильцов, студент третьего
курса, объяснил Чудинову,
что так как он поступает
в юридический факультет, то за лекции ему придется уплатить за полугодие около тридцати рублей, да обмундирование
будет стоить, с форменной фуражкой и шпагой, по малой мере, семьдесят рублей. Объявления
в газетах тоже потребуют изрядных денег.
Что все это неудержимо влечет к себе человека;
что знание
есть не больше, как подготовка;
что экзаменами и переходами из
курса в курс не все исчерпывается…
Действие оканчивается тем,
что молодой граф получил аттестат об отличном окончании
курса наук (по выбору родителей) и, держа оный
в руках, восклицает: «Вот и желанный аттестат получен! но спросите меня по совести,
что я знаю, и я должен
буду ответить: я знаю,
что я ничего не знаю!»
На этом colloquium
был прерван. Далее я ничего не мог разобрать, потому
что в хлеву поднялся такой гвалт,
что до слуха моего лишь смутно долетало: «правда ли,
что в университете…», «правда ли,
что на женских
курсах…»
В одно мгновение ока Правда
была опутана целой сетью дурацки предательских подвохов, причем всякая попытка распутать эту сеть встречалась чавканьем свиньи и грохотом толпы: давай, братцы, ее своим судом судить… народным!!
— А может
быть, и ничего нет. Подозрительных симптомов решительно никаких! Это так… вы засиделись слишком долго здесь
в этом болотистом климате. Ступайте на юг: освежитесь, наберитесь новых впечатлений и посмотрите,
что будет. Лето проживите
в Киссингене, возьмите
курс вод, а осень
в Италии, зиму
в Париже: уверяю вас,
что накопления слизей, раздражительности… как не бывало!
С начала
курса в шайке кутил, главою которых
был Зухин,
было человек восемь.
В числе их сначала
были Иконин и Семенов, но первый удалился от общества, не вынесши того неистового разгула, которому они предавались
в начале года, второй же удалился потому,
что ему и этого казалось мало.
В первые времена все
в нашем
курсе с каким-то ужасом смотрели на них и рассказывали друг другу их подвиги.
Я обернулся и увидал брата и Дмитрия, которые
в расстегнутых сюртуках, размахивая руками, проходили ко мне между лавок. Сейчас видны
были студенты второго
курса, которые
в университете как дома. Один вид их расстегнутых сюртуков выражал презрение к нашему брату поступающему, а нашему брату поступающему внушал зависть и уважение. Мне
было весьма лестно думать,
что все окружающие могли видеть,
что я знаком с двумя студентами второго
курса, и я поскорее встал им навстречу.
Действительно, тот самый Семенов с седыми волосами, который
в первый экзамен меня так обрадовал тем,
что на вид
был хуже меня, и который, выдержав вторым вступительный экзамен, первый месяц студенчества аккуратно ходил на лекции, закутил еще до репетиций и под конец
курса уже совсем не показывался
в университете.
Я любил этот шум, говор, хохотню по аудиториям; любил во время лекции, сидя на задней лавке, при равномерном звуке голоса профессора мечтать о чем-нибудь и наблюдать товарищей; любил иногда с кем-нибудь сбегать к Матерну
выпить водки и закусить и, зная,
что за это могут распечь, после профессора, робко скрипнув дверью, войти
в аудиторию; любил участвовать
в проделке, когда
курс на
курс с хохотом толпился
в коридоре.